Второй шанс в мире магии. Том 2 | Вольный огонь - Антон Хорошев

научилась думать быстрее купцов, считать точнее счетоводов и молчать крепче камня. На мальчика, который вчера ночью ушёл один, в темноту, в город, который готовился к осаде, и за шесть часов собрал пятнадцать человек. Пятнадцать уличных детей, которым некуда бежать и нечего терять. Пятнадцать, которые пришли, потому что Рэт позвал. Потому что Рэт — свой.

Крысиный король. Не титул. Не прозвище. Факт. Рэт был королём. Не города — подвалов. Не улиц — щелей. Не людей — крыс. Но королём. Тем, за которым идут. Тем, кому верят. Тем, кто говорит «остаёмся» — и все остаются.

Эран смотрел на него. И видел: не крысу. Не мальчишку. Не уличного вора с ржавым ножом.

Друга.

Слово, которое ни один из них не произносил. Которое висело между ними три месяца, невысказанное, непризнанное, ненужное, потому что зачем произносить то, что и так знаешь? Зачем говорить «солнце встаёт на востоке»? Оно встаёт. С тобой или без тебя. Со словами или без. (Прим.: предлог изменён на "со" по правилам русской фонетики).

— Спасибо, — сказал Эран. Тихо. Одно слово. Простое. Недостаточное для того, что он чувствовал. Но единственное, которое подходило.

— Не благодари, — сказал Рэт. Привычно. Рефлексом. Как отмахиваются от комплимента, потому что не привыкли. Потому что на улице не благодарят. На улице платят. Или не платят. Но не благодарят.

Пауза. Потом голос. Другой. Не привычный. Настоящий.

— Я не делаю это для тебя, — сказал Рэт. — Делаю для себя. Потому что это мой город. Моя территория. Мои переулки. Мои крыши, подвалы, канализация. Моё — всё. И никакой Хан-Кровь, никакая орда, никакие кровавые маги не отберут это у меня. Потому что я тут вырос. Я тут живу. Я тут умру, если понадобится. Но не отдам.

Ухмылка. Кривая, наглая, рэтовская. Ухмылка мальчишки, который родился в грязи, вырос среди крыс, научился красть, врать, прятаться, бегать и стал тем, кем стал: не героем, не солдатом, не магом — крысиным королём. Маленьким. Грязным. Несгибаемым.

Эран улыбнулся. Впервые за день. Может, впервые за неделю. Маленькая, тихая улыбка, которую никто не увидел, кроме Рэта. И Рэт увидел. И кивнул. Потому что понял.

Ночь — последняя. Может быть, последняя.

Эран стоял на стене. Северная секция, та, которую он укреплял днём. Камень под ладонями плотный, ровный, тёплый от остаточного Эфира. Его камень. Его работа.

Рядом — Корвус. Стоял, руки в карманах, воротник поднят. Молчал. Смотрел на север. На горизонт, за которым огни. Тысячи огней. Рыжие, мерцающие, земные. Костры лагеря варваров. Растянутые по горизонту от края до края, как вторая линия горизонта. Огненная.

Они здесь. Не «через три дня». Не «завтра». Здесь. За полем. За ста метрами, которые Эран начинил ловушками. За маячками, которые молчали, но ждали.

— Сколько? — спросил Эран. Тихо.

— По моей оценке, пять тысяч, — сказал Корвус. Голос ровный, без эмоций. Голос человека, который считает, как считает бухгалтер: цифры, не чувства. — Может, больше. Конница — две тысячи. Пехота — три. Маги — четыре. Три кровавых и Хан-Кровь.

— Вы его чувствуете?

— Да, — сказал Корвус. И в его голосе Эран услышал не страх. Уважение. Уважение профессионала к другому профессионалу. Враждебному, опасному, но профессиональному. — Он силён. Очень. Сильнее меня. Сильнее любого, кого я встречал. Если он вступит в бой лично…

Не договорил. Не нужно было.

— Он не вступит, — сказал Эран.

— Почему?

— Потому что он на холме. Один. Не в строю. Не впереди. Позади. Наблюдает. Командует. Он не берсерк, не безумный. Он стратег. Он не будет рисковать собой, пока не будет уверен в победе. Он пошлёт магов. Пошлёт армию. Будет смотреть. И если мы устоим…

— Если мы устоим, он уйдёт?

— Нет. Если мы устоим, он ударит сам. Но к тому моменту мы будем знать, что он может. А он не будет знать, что можем мы.

Корвус посмотрел на него. В темноте только контуры: худое лицо, тёмные волосы, серые глаза, которые отражали далёкие огни.

— Ты думаешь как полководец, — сказал Корвус. Тихо. С тем оттенком, который Эран уже слышал: не удивление — узнавание. Как встречают кого-то, кого давно знаешь, но видишь впервые.

— Я думаю, как человек, который хочет выжить, — сказал Эран. — И чтобы выжили те, кто за стеной.

Корвус кивнул. Молча.

Они стояли на стене. Двое — маг и мальчик. Адепт и Ученик. Огонь и Арканум. Плечом к плечу. Лицом к северу. К огням. К тысячам огней, каждый из которых — десяток воинов с мечами, с топорами, с жаждой крови и добычи.

Ветер с севера. Холодный. С запахом дыма, гари, крови, страха.

Маячки молчали. Пока молчали. Поле перед стеной пустое. Пока пустое.

Рассвет придёт. Скоро. И вместе с рассветом — они.

Эран сжал кулаки. Эфир потёк по каналам. Тихо. Ровно. Готовый. Как вода за плотиной. Как молния в облаке. Как всё, что ждёт своего момента.

Он готов. Не полностью. Не абсолютно. Не как Корвус, который воевал тридцать лет. Не как Мэрт, который командовал гарнизоном двадцать. Не как Нэсса, Борг, Тэйла — Адепты, ветераны, профессионалы.

Но готов. Настолько, насколько мог. Настолько, насколько позволяли тринадцать лет, три месяца в городе и три дня с учителем. Настолько, насколько позволяла жизнь — эта, вторая, единственная.

Достаточно ли?

Скоро узнает.

Глава 17: Стены Кэлдора

Они пришли на рассвете.

Не с первыми лучами — раньше. Когда небо на востоке было ещё серым, ещё мертвенным, ещё не решившим, будет ли сегодня день или мир так и останется навсегда в этих сумерках. Когда на стенах солдаты протирали глаза и менялись дежурные, и кто-то тихо, неловко, стыдясь собственной слабости, шептал молитву у бойницы, прижавшись лбом к холодному камню. Потому что в такие моменты молятся даже те, кто никогда не верил. Особенно те, кто никогда не верил.

Маячки заговорили первыми.

Эран стоял на стене, у ворот, рядом с Корвусом. Руки на парапете, пальцы на камне, который вчера укреплял магией Земли. Камень тёплый, плотный, свой. Эфирный фонарь на внутренней стороне парапета горел ровным белым светом, ненужным при дневном свете, но забытым, не выключенным, оставленным, как оставляют ночник в детской.

Маячки завибрировали. Все тридцать одновременно. Не по одному, не цепочкой — все. Как тридцать колокольчиков, зазвонивших разом. Как сигнализация, которая не предупреждает, а кричит. Направление — север.